— Симе Чернышовой в цирке бы работать! — смеялись соседки, осуждая другую нашу соседку, любительницу собак. Ее малюсенькая визгливая Жулька ходила на задних лапах, была обучена петь и танцевать под дудочку хозяйки. Серьезные многодетные соседки считали Серафиму слегка чокнутой. Это ж надо с собакой столько возиться! Конечно, если муж и огород копает, и стирать помогает, и корову подоить может, почему ж с собакой не дурачиться! Глупость какая! И не стыдно ей! Однако никто не мог удержаться от смеха, слушая Жулькин писклявый вой под арии из опер, звучащие из черной тарелки репродуктора. Это и называлось пением. Как все артистки, Жулька была нервной и капризной. Признавала она только хозяйку, а ребятишек, даже своих, близко не подпускала. Почтальонка же боялась ее смертельно. Жулька вцеплялась в ее сумку мертвой хваткой, и взрослая женщина орала на всю улицу благим матом, крутилась с сумкой на отлете, пытаясь сбросить собачонку. Но злющая Жулька взлетала в воздух, рычала, а сумку не опускала, пока нахохоташаяся Сима не крикнет: «Фу!»

Все собаки все почему-то яростно не любили письмоносицу. Наверное, они чувствовали, что в ее брезентовой сумке часто таилась беда – похоронки, от которых женщины сразу начинали так кричать, что сбегались все соседки.

— Тосечка, отнеси тете Симе письмо, — попросила как-то почтальонка девочку. Та схватила белый треугольничек и, размахивая им, радостно помчалась по дорожке между грядками соседского огорода. Жулька с визгом выскочила из-под куста картошки и вцепилась в руку с письмом. Тося не запомнила своего крика, боли в искусанных собачонкой руках, капающей на письмо и белый фартучек крови. Не видела, как дядя Петя отшвырнул ногой белый визжащий комок, подхватил сомлевшую от страха девочку на руки и понес домой. Мама смертельно перепугалась, увидев на его руках окровавленную дочку без сознания.

Они стали вместе сниться девочке каждую ночь — коза и собака – обе рогатые, визгливые, тянущиеся к ее лицу зубастыми мордами. Мама просыпалась от крика дочки, брала ее на руки, успокаивала, но страх приходил вместе с сумерками, таился за дверью, выползал из-под кровати.

В лунные ночи ее будили блики света на стенах и не давали больше уснуть. Девочка садилась на подоконник и смотрела в ночное небо. Если измученная дневными хлопотами мама прокараулит, то утром находила дочку не в кровати, а в самых неожиданных местах – спящую на сундуке, за столом на лавке. Боялись: уйдет ночью и упадет, не дай бог, в колодезь. Или, тьфу-тьфу, лунатиком станет! Надо лечить, решил семейный совет. А мастером по лечению считалась Бабика.

Вечером, важная от того, что она стала главной в доме, Бабика открыла сундук. Ребятня, все трое, как тут и были — прилипли к запретному хранилищу секретов. Сверху лежала дедова казачья «хвуражка», с красным околышем, синие штаны с лампасами и складная медная иконка.

— Ето память о службе. Нам сам генерал Куропаткин иконки раздавал. Гляньте, ребятишки, тут Николай Угодник, защитник воинства. Он мене и спас от япошек. Они нас побили, ну и мы им показали, как казаки воюють. Шашки наголо и вперед! Вот, глянь на карточку, какие мы молодцы-удальцы были!» На пожелтевшей фотографии сидели незнакомые дядьки, выпустив кудрявые чубы на такие же, как у Деда, фуражки, ремни крест-накрест на груди, шашки у ноги. Деда не узнать – такой молодой. Да и лица на карточке выцвели, видны только фигуры в мундирах.

Дед надел на лысину «хвуражку» — эх, чуба нету, на козырек выпустить! — отдал честь. «Ну-ка, ребятишки! Кто из вас настоящий казак? Ну-ка, раз-два! Стройся! Запевай!»

Фуражку надевал краснощекий черноглазый Колька, бабушкину цветастую шальку завязывали на белую головенку Тоськи.

Из того же сундука иногда появлялась аккуратно завернутая в мягкую ткань скрипка. Дед натирал кусочком канифоли смычок — и начинались танцы! Малюсенький Валька прыгал у мамы на руках, а Тосю ставили в пару с Колькой, учили сложным па краковяка. «Девчоночка Надя, чаво табе нада? Ничаво ни нада, акроме щикалада!»- распевал под скрипку Дедика вместе с ребятишками модную песню. Иногда вместо «щикалада» появлялся в песне такой же загадочный для них «мурмалат». «Канхветы такия,»- объяснял Дед, но и конфеты были мало знакомы малышне, хотя мама любила рассказывать, что до войны у маленькой, тогда единственной дочки был чемоданчик, полный разных конфет, а она, дурочка маленькая, их не ела, а играла, как кубиками. А в магазинах бочками стояла повидла, и никто ее покупать не хотел. Дети слушали эти рассказы, как дедову сказку про Сивку-Бурку. Было также интересно и непонятно. И Сивку-Бурку, и щикалат-мурмалат, и повидло, и магазины они представляли чем-то сказочным. Магазины исчезли вместе с войной…. Были только лавочки, где по карточкам выдавали хлеб. Мама там с ночи занимала очередь. Ей на руках чернильным карандашом писали номер. Иногда она приходила домой без хлеба и заплаканная – чуть в дверях не задавили и вытолкнули из очереди.

Целебная шаль

В тот вечер танцев не было. Бабика с самого дна сундука достала большущую, как одеяло, вишневую в желтых розах кашемировую шаль.

— Венчальная это! В ней на родине три девки замуж выходили, в церкви венчались, поп-батюшка святой водой ее окропил. Теперь она целебная. Вот как первая звезда взойдет, Тосюшку на порог посажу, платком накрою, молитву прочитаю, весь страх уйдет, — объясняла бабушка. — Никого она бояться не будет — ни собак, на чужих мужиков, что шалаются по дворам, того и гляди чего-нибудь сопрут, гады такие! Прости мине, господи, согрешила словом невольно!

Ругаться в такие моменты грех – лечение не подействует, но бабка с трудом удерживалась, чтобы не высказаться в адрес своих вечных врагов. В ожидании первой звезды Дед ставил в печку, прямо на угли, банку с оловом. Ребятишки заглядывали в топку, на красный жар, ждали, когда серые кусочки металла превратятся в жидкое серебро. Тогда Тосю сажали на порог, накрывали с головой шалью, мальчишкам, чтоб под ногами на крутились, велели смотреть на небо и ждать первую звезду. Бабушка, шепча непонятные слова, ставила на голову девочки ковшик с водой. В него вливали тонкой струей расплавленное олово. Тося вздрагивала от шипенья горячего металла, слушала бабушкину молитву и подсматривала сквозь дырочку в платке: смотрит ли на нее вечерняя звезда Зорька — Око божье, как говорил Дед. Звезда смотрела.

Взрослые доставали из ковшика застывший металл, вертели его в руках. Ребятишки тут как тут.

— Вон, гляди, сучка симкина зубы ошшерила! — высматривала бабушка в причудливых формах металла главного врага девчонки.

— Ух, пропади ты пропадом! На что девчатишку нашу испужала? Все, гадюка, конец табе! Таперича спать ночами внучушка будеть! А мужика тут нету, — удивлялась бабушка.

А Дед, посмеиваясь, спрашивал:

— А бабка ворчливая там есть?

— Ты, дед, на сабе погляди! Я ругаюся для порядку, чтоб дети послушными были. А ты тока напихиваешь их своими байками!

Тося слушала Деда с Бабикой и смотрела в окошко на яркую звезду на синем небе, на Луну с темными пятнами и вспоминала чудные байки Дедики. Он рассказывал, что это не пятна, а Каин, который убил своего брата Авеля. А страшнее братоубийства нет греха. Вот и мучается там, на месяце, энтот Каин, вечно машет топором, чтобы люди видели его позор и не повторяли страшного преступления — братоубийства.

Она еще не знала, что дивный говор стариков, пронесенный ими через все ссылки, сказки про Сивку-Бурку, библейские сказания, молитвы, не прочитанные, а заученные ими от своих родителей и батюшек в церкви или в казачьем полку, и даже древнегреческие мифы, которые рассказывал, чтобы повеселить соседок развеселый дядя Юхвим, навсегда войдут в ее память. Все вместе это окажется потом воспитанием в христианских традициях, о котором будут спорить ученые мужи, пытаясь ввести в постперестроечные школы разные религиозные науки.

Лишь изучая в институте диалектологию, она поймет удивление ее первой учительницы. Девочка пошла в первый класс не 1 сентября, как другие дети, а чуть позже. Накануне она поранила палец, с которого долго и мучительно сходил ноготь.

— Девочка, ты почему в школу не ходила? — спросила милая черноглазая девушка — учительница Мария Григорьевна.

— Хворала… С перста ноготь сходил, пальщик болел. Мине маманя не пускала в училишшу.

Услышав, как говорит маленькая беленькая девочка в длинном, почти до пят платьице и в белом платочке, повязанном по самые брови, Мария Григорьевна заулыбалась и повела ученицу в соседний класс. Там Тане — так стали звать ее в школе, а потом и дома — задавали вопросы и улыбались весело, услышав ее донской говор, еще несколько молодых учительниц.

Все прошло через полгода. Обожавшие свою молодую наставницу дети во всем подражали ей, даже в речи. С тех пор всех старших дома маленькая прилежная школьница стала называть исключительно на Вы. «Как чужих!» — сердилась Бабика, но авторитет учительницы преломить не смогла.

А пока ясная, лучистая звезда светила в окошко маленького домика на окраине станции Караганда-Сортировочная. И больше не нужно было бояться страшных снов. В них уже не танцевала с «пением» теть-симина злобная собачка, не бродили страшные мужики в черных лохмотьях. Бабика называла их странным словом «выковырянные». «Их выковыряли с родины от немца и привезли суды, в ссылку».

Дедика с Бабикой прогнали всех врагов сразу молитвой на вечерней заре и шипящим оловом. Девочка засыпала и видела во сне лишь ясную звезду и корову Зорьку, пахнущую, как мама, — молочком и цветами.

Слава о целительнице-бабушке покатилась по дворам. Ее стали приглашать соседки. Выливание испуга ей хорошо удавалось. Она так загордилась, что стала ходить не в каждый двор, а только к тем, кого уважала. Целительница даже ездила в другие поселки. Своих детей лечили сами мама и бабушка. Они знали некоторые травы и пытались собирать их в степи, хотя они были совсем другие, чем на родине — «дома на Дону». Всегда в запасе была череда, в которой купали малышей, спасая от опрелостей и диатеза, не зная даже такого слова. Сыпали соль на пупок, если болели животики. С молитвой массировали горло тремя перстами и с молитвой, если опухали желёзки. Главное лечение от простуды – закутать в теплый пуховый платок, напоить горячим молоком с маслом и, загнав на печку, уложить там под шубой. В самых тяжелых случаях «накидывали махотки» — ставили глиняные горшочки вместо медицинских банок. Ни одного врача, ни медсестры со шприцем не было в детстве ребятишек. Да и серьезных болезней тоже. Только в школе им стали делать прививки.

Однажды авторитет домашней целительницы был подорван … козой. У той выступила на животе какая-то шишка. «Грызь!» — установила диагноз бабка, так она называла грыжу. Ну, а раз грызь, надо ее грызть. «Ишшо чаво придумала! Замучишь скотиняку!» — говорили бабке и дед, и мама. Но бабка была упряма и стала лечить козу втайне от них. Однажды из сарая раздалось отчаянное блеяние и бабку застали на месте преступления. Она грызла живот козы. Через несколько дней животное стало умирать и его прирезали. «Ну, гутарили табе, чтоб не трогала скотину! — сказал дед. – Видишь, почку ей перегрызла!» Разыгрывал он бабку или и впрямь лечение было таким варварским, неизвестно, но целительница перестала, как говорила мама, сердясь, шалаться по дворам с медицинскими целями.

Все это было бы забавно, если бы однажды не кончилось трагедией. В начале лета 1944 года, тяжело заболел дедушка. Как давным-давно его маленьких сыновей, начала душить его глотошная. Старый донской казак, дедушка был терпелив необыкновенно, никогда не жаловался на здоровье и свято верил, что даже самую тяжелую рану можно залечить, как на войне, залепив ее порохом, смешанным с паутиной. Можно еще пеплом от цигарки посыпать. Как рукой снимет! И в этом случае его лечили домашними средствами – горячим молоком, пуховым платком. Но горло в этот раз распухало все больше, и его стали обертывать горячими отрубями, распаренными в чугунке. Их сложили с шерстяной чулок и стали обертывать шею больного, класть на грудь. Дедушка стонал от ожогов, бабушка кричала: «Тярпи!» После этих процедур дедушка стал задыхаться, а потом потерял сознание. Тогда побежали в больницу. Приехала тогдашняя «скорая» — еле живая кляча, запряженная в телегу. Дедушку увезли… Оказалось, у него была какая-то злокачественная ангина, в горле образовались страшные нарывы. Врач вскрыл их, дедушке вроде стало легче, он начал дышать, но было поздно, и он умер прямо в операционной. Над нашим домиком раздался такой же траурный крик женщин, как у соседей, получавших похоронки…

Были теплые дни начала лета. Расцвели первые ноготки на грядках. Простой сосновый гроб, сделанный папой в баньке-мастерской, стоял во дворе. Подходили соседи попрощаться с Осеем Сергеевичем. Приезжали худые старики-земляки с палками в руках из Компанейска, Тихоновки, Михайловки и быстро уезжали. Видимо, отлучались без разрешения комендатуры или отпускала она их ненадолго. В последний день чужих не было, только своя семья стояла в солнечном дворике. Дети не понимали, что прощаются со своим всегда веселым Дедикой навечно. Ветерок шевелил его редкие седые волосы. Иконка-складень с ликом Николая Угодника, прошедшая с ним все войны, лежала на его груди. Казалось, он живой, сейчас встанет, подмигнет серым глазом и скажет что-нибудь такое, от чего все рассмеются, а тугодум Колька долго будет думать, правду ли сказал Дедика или пошутил.

— Папаша так радовался, когда услышал, что станицу освободили. Говорил, наши скоро германца окончательно побьют, — почему-то сказал папа. А мама заплакала.

На кладбище детей не взяли.

Теперь на том месте, недалеко от вагонного депо, стоят пятиэтажки. От кладбища не осталось и следа. А Дедушку, его разговоры, рассказы, шутки запомнились детям и взрослым. «Дедика говорил… Папаша рассказывал…» — эти слова звучали так часто, что казалось, дедушка умер совсем недавно. «Гляди не бряши! Бог с нёбушка все видить и бряхунов наказывает!» — иногда говаривала бабка, подозревая детей в какой-нибудь детской шкоде. И Бог представлялся ребятишкам веселым лысым дедом с бородой, который смотрит то ли с Луны, то ли из-за облака. Осей Сергеевич скрасил детство сироты-мамы. В голодный 1921 год приютил, несмотря на протесты бабки, маленького папу, сбежавшего из приюта, возможно, спас его от голодной смерти. Благодаря его кропотливому труду и оптимизму все выжили в ссылке, во время войны, создали дом и семью, потому что именно он был настоящим главой семьи, ее центром и хранителем.

В тот год Тося пошла в школу, а до так ожидаемой Дедушкой Победы оставалось чуть меньше года. Из донской станицы опять стали приходить письма.

Подробнее об истории города читайте в нашем проекте Исторический Петропавловск