Пыльца как индикатор
— Денис Юрьевич, в Институте биофизики вы по донным отложениям в озёрах изучаете палеоклимат. Простыми словами — восстанавливаете историю климатических изменений. Зачем вообще исследовать палеоклимат?
— Говорят: чтобы лучше знать будущее, надо знать прошлое. Мы исследуем динамику изменений, чтобы экстраполировать их на будущее. Когда-то было теплее, потом холоднее, снова теплее, были более мокрые и более засушливые периоды. Дальше колебания тоже продолжатся. Конечно, не всё повторяется точно. Пока мы не всё понимаем. Возможно, в результате исследований увидим какие-то циклы, которых раньше не замечали. Но мы не только изучаем характеристики донных отложений, мы ищем новые зацепки. Ведь если действовать стандартными методами, то и результат будет стандартным. Поэтому пытаемся усовершенствовать методики реконструкции палеоклимата, находить новые индикаторы.
— Недавно вы были в экспедиции в Эвенкии, где изучали озеро Пеюнгда. В своей работе вы делаете акцент на арктической зоне?
— Мой научный интерес — солёные озёра Сибири. Это Хакасия, юг Красноярского края. На сегодня опубликованы результаты исследований в основном по Шира, а также по озёрам Учум, Шунет, Утичье, на которых любят отдыхать наши жители. Эти небольшие озёра хранят много информации. Но недавно мы двинулись на север, в Эвенкию, в район падения Тунгусского метеорита. Там нами уже хорошо исследованы два озера. Это знаменитое Чеко (находится в восьми километрах от предполагаемого эпицентра Тунгусского события. — Ред.) и пока неизвестное мировой науке Пеюнгда. Мы хотим понять, когда эти озёра появились, как они менялись —высыхали, превращались в болота, снова разливались.
— Всё это можно узнать по донным отложениям?
— В донных отложениях откладывается всё, что живёт в озере, и всё, что падает в него с поверхности. Пыль, частицы выветривания горных пород, остатки деревьев, сучья, веточки. Мы можем точно определять возраст отложений, не просто смотрим слои, но и датируем их. Например, растительность, которая есть вокруг водоёмов, производит пыльцу. Она очень хорошо сохраняется в донных илах, и мы можем по пыльце восстановить, как менялся климат, потому что растения менялись вместе с климатом.
Спор с итальянцами
— В Эвенкии, эпицентре падения метеорита, вы в большей степени занимались исследованием Тунгусского феномена?
— Основной целью было изучить более древний период, сделать реконструкцию палеоклимата. Что касается Тунгусского метеорита, то было интересно найти след этого явления в Чеко. Известно, что в момент падения метеорита в эпицентре произошёл масштабный пожар, и он должен был оставить большое количество индикаторов — микроскопических угольных частиц, сажи, которые при таких пожарах разлетаются на многие километры, практически по всей планете, и достигают атмосферы. Честно говоря, пока не удалось найти след от этого пожара — большого сигнала мы так и не увидели, хотя некоторое повышение содержания угольных частиц есть именно в том слое, который относится к 1908 году. Но Тунгусский феномен интересен прежде всего тем, что хочется найти какие-то осколки метеорита, которых до сих пор никто не смог обнаружить.
— Разве Тунгусский метеорит не был ледяным?
— Раньше считалось, что он ледяной. Сейчас некоторые учёные склоняются к тому, что он был железный и сгорел в атмосфере. Есть также предположение наших красноярских физиков, что он не упал на Землю, а прошёл сквозь атмосферу по касательной и ушёл дальше. А у итальянских исследователей была гипотеза, что озеро Чеко — это воронка, кратер, в который ударил во время взрыва какой-то осколок от этого небесного тела. Потом воронка заполнилась водой и превратилась в озеро. Эта версия была опубликована в международной научной печати, вышел целый цикл статей. Но нам удалось установить возраст озера и опровергнуть гипотезу итальянских коллег. Мы взяли пробы донных отложений, которые показали возраст не менее 300 лет. То есть озеро появилось гораздо раньше 1908 года. А на какую глубину отложения ещё продолжаются, на тот момент было неизвестно. Мы опубликовали результаты в международной печати, и с итальянцами возникла дискуссия. Они говорят: «Мы не можем оспорить ваши данные, но остаёмся при своём мнении, требуются дальнейшие исследования». Новое исследование по озеру Чеко мы провели в прошлом году. Не поленились — нашли специальное буровое оборудование, которое есть только в Иркутске, в Институте земной коры. Сделали с иркутскими геохимиками, геоморфологами, геологами совместный проект, написали заявку на грант, получили финансирование от Российского научного фонда. Доставили туда оборудование: сначала на грузовых плотах по реке в посёлок Ванавара, оттуда вертолётом на озеро, собрали установку. И взяли на озере Чеко керн на глубину в 12 метров. Впервые. Оказалось, что все 12 метров — донные отложения и мы не дошли до коренных пород. Это означает, что озеру несколько тысяч лет. Сейчас материалы в обработке, это долгий и дорогостоящий процесс, включающий радиоуглеродный анализ. Подробно о результатах пока рано говорить. Но поскольку финансирование этого проекта было рассчитано больше чем на год, мы решили, что не стоит уходить с этого места, есть смысл исследовать ещё одно такое же озеро — Пеюнгда. Оно похоже на Чеко, и это тоже странный факт. Если Чеко — кратер, оно было бы одно. Но рядом с ним есть ещё два подобных озера — Чеко и Заповедное. И мы решили пробить толщу Пеюнгды, взять отложения. Оборудование перезимовало в Тунгусском заповеднике, мы перевезли его на озеро Пеюнгда. Второй этап экспедиции реализовали в этом году тем же коллективом, совместно со специалистами Института земной коры.
— Вы доктор биологических наук, но исследования проводите на стыке разных научных дисциплин — биологии, геологии и даже археологии. Вообще сегодня можно быть исключительно физиком или только биологом?
— Современная наука в основном и делается на стыке дисциплин. Например, мы в Институте биофизики владеем лабораторным методом хроматографии, с помощью которого определяем биохимический состав веществ в донных отложениях. Как-то будучи в совместной экспедиции с иркутскими геологами, случайно обмолвились, что можем этим методом определять также жирные кислоты, у нас в институте очень хорошая школа жирных кислот. После этой беседы на нас вышли с предложением иркутские археологи. Они попросили исследовать органические остатки с древней глиняной посуды, которую нашли на берегах Ангары и Байкала, и узнать, чем питались люди, жившие 8,5–5 тысяч лет назад. В мире подобные исследования уже были, а в России практически нет. Три года мы сотрудничаем теперь и с красноярскими археологами — используем естественно-научные методы для изучения археологических образцов. Будем это направление развивать. Конечно, мы вряд ли составим древнее меню человека, но понять, кто потреблял больше рыбы, а кто мяса, можем.
Подарок городу
— Кроме того, что вы работаете в Институте биофизики, вы также являетесь членом краевого отделения Русского географического общества. Как вы в нём оказались?
— Из-за своего хобби. Когда я планировал сделать копию казачьего струга, обратился в РГО за финансовой поддержкой, написал грант. Тогда грант не получил, но увидел, что есть смысл вступить в Русское географическое общество. Сейчас РГО предоставляет зимнюю стоянку для струга, а я, получается, веду деятельность, для которой общество, собственно, было создано, — устраиваю экспедиции на струге, участвую с ним в различных мероприятиях, праздниках. Сейчас вместе с единомышленниками готовимся к 400-летию Красноярска. Краевая администрация подтвердила, что включит нас в программу празднования. Но в общем-то я уже получил от струга то, что хотел.
— А что вы хотели? Стать капитаном и собрать свою команду?
— Было огромным удовольствием просто строить струг, смотреть, как он постепенно растёт. Я очень люблю заниматься работой, которая делается руками. Это творчество. Получилось, что я сделал подарок Красноярску: сейчас горожане радуются, когда видят струг, и меня иногда узнают. Это очень приятно, я ведь ещё и немножко художник, а художнику не может быть безразлична реакция публики на его произведения. Сколько бы он ни утверждал, что рисует только для себя. Струг, который я сделал, до сих пор никто не повторил за Уралом, насколько знаю. Хотя в европейской части России много таких лодок. Например, в Карелии, в Петрозаводске, даже создан целый клуб старинных кораблей. На них ходят практически по всем морям, даже в кругосветные плавания.
— Как вы готовитесь к юбилею Красноярска? Новые костюмы шьёте?
— Они у нас уже есть — казачьи костюмы ХVII века. Их сделали люди, к которым я со своим стругом присоседился и которые меня приняли. Это Красноярское общество любителей военной истории (КОЛВИ). У меня есть друзья — члены этого клуба, я им сказал, что энтузиаст, собираюсь построить струг — под свою ответственность и за свои средства, что мне это интересно. И ребята сказали: «Ну, здорово, мы тебе поможем». И помогали бескорыстно. Потом началась движуха — походы, экспедиции. С тех пор мы сдружились ещё крепче. С ними мы иногда сплавляемся по Енисею. Но они и без моего струга занимаются реконструкциями, постоянно участвуют в фестивалях: сражаются на разных видах старинного оружия, восстанавливают эпизоды из истории, например, сюжеты из Наполеоновских войн, одеваются в соответствии с эпохой. А на струге побывали практически все мои друзья, например, столбисты, у нас с ними на Столбах и избушка своя есть.
— Самая дальняя точка, до которой вы добирались на струге, — это Енисейск. Сколько времени вы провели в этом походе на реке?
— Семь-восемь дней занимает путь. Днём идём по реке, на ночь причаливаем к берегу, выгружаемся, ставим базовый лагерь, утром снова собираемся, дальше плывём. На восьмой день приходим в Енисейск. Два раза уже так ходили.
— Настоящее приключение.
— Это просто прекрасный отдых! На самом деле по Енисею идти приятно. Да, там есть Казачинский порог, участок, который нужно проходить умеючи. К нему специально готовились, перед первым плаванием я на моторной лодке проверял, как его преодолеть. Опасности особой нет, просто узкое место со стремниной.
— А в других проектах РГО участвуете?
— У меня на них, к сожалению, времени не хватает. Деятельность РГО направлена, в первую очередь, на работу с общественностью, на популяризацию географических исследований. А я в первую очередь в Институте биофизики занимаюсь чисто фундаментальной наукой, за которую нам деньги платят. Но если найдутся новые единомышленники и предложат проекты, буду рад.
— Вы упомянули, что рисуете. Знаю, что у вас даже выставка была в краевой библиотеке.
— Там были мои первые, так сказать, детские картины. Сейчас я стараюсь расти. Вот в Доме учёных в Академгородке два года подряд выставлялись мои работы, недавно их убрал. Я, конечно, художником не являюсь, но для коллег могу себе позволить выставку. В художественной галерее вряд ли, а в Доме учёных почему бы и нет.
Рутина и бюрократия — это нормально
— Не могу вас, как эксперта по климату, не спросить — ждёт ли планету глобальная климатическая катастрофа? Понятно, что на планете становится теплее, многолетняя мерзлота тает, а насекомые-вредители продвигаются всё дальше на север.
— Климат менялся всегда. Объясняется это в частности изменениями наклона земной орбиты. В нашем регионе катастрофы были в районе десяти тысяч лет назад — во время перехода от ледникового периода к современности, когда таяли ледники, были наводнения, потом засухи и жара. Новый ледниковый период тоже никто не отменял. Он придёт через пять-шесть тысяч лет. Этот цикл хорошо показывают палеоархивы: геологи его видят по озёрам, океанам, по суше. Но в общем, если проблемы не будут усугубляться за счёт человеческой деятельности, выбросов парниковых газов, на наш век стабильности, надеюсь, хватит. Просто надо быть оптимистом.
— Вы занимаетесь научной деятельностью уже более 30 лет. Что можете посоветовать нынешней молодёжи? Стоит им идти в науку?
— Вообще говоря, наука для прибабахнутых. Выбирать профессию учёного — примерно то же самое, что выбирать профессию художника, композитора. Это призвание. Я о науке с детства мечтал, с тех пор, как узнал, что, оказывается, есть такая профессия: можно поступить в университет, а потом работать в научно-исследовательском институте. Правда, потом был сложный в истории нашего государства период, когда мы думали, что не сможем заниматься тем, чем хотим. Но я сохранил верность своему делу и после не бедствовал никогда — ни я, ни моя семья. С начала 2000-х государство стало активнее поддерживать науку, молодых учёных, предоставлять гранты. Финансирование — это очень важно. В науку надо вкладывать большие деньги, чтобы она была, чтобы в неё шли талантливые люди. Молодёжи хочу сказать: если чувствуете призвание, не надо искать сиюминутную выгоду, слушать маму-папу, бабушку, которые отговаривают, надо слушать своё сердце. Человек с призванием всегда найдёт свою дорогу. Как известно, занимайся тем, что ты любишь, и тогда ты не будешь работать ни дня в жизни. Наука — лучшая профессия из тех, что я знаю. Но и здесь, как и в любой работе, много и рутины, и бюрократии. Я вот организовал экспедицию — несколько месяцев надо к ней готовиться, документами заниматься, потом отчётами. Это нормально. Но как прекрасно, когда ты получаешь новый результат, а потом делишься им с коллегами и журналистами.
Нюанс
В этом году Красноярское краевое отделение Русского географического общества отмечает 125-летний юбилей. За век с четвертью организация провела сотни исследований и сделала тысячи больших и малых открытий. Сейчас Красноярск может гордиться результатами экспедиций и проектов РГО, но самая главная ценность общества — это люди. В юбилейный год «Городские новости» публикуют серию материалов о членах Русского географического общества.Фото в тексте: Михаил Шуклин, личный архив Дениса Рогозина